Нулевой цикл - Алексей Викторович Ручий

– Зима пришла, братан! – обнял Матвея за плечи Артем. – Зима! Яху-у-у!

Они вместе радостно закричали. Кто-то у клуба подхватил их клич.

А снег продолжал падать с неба, ложась на крыши домов, на козырьки у парадных, на провода. Где-то вдалеке прогромыхал первый трамвай.

– Пойдем? – Артем достал сигарету.

– Ага. – Матвей последовал его примеру.

И они двинули в сторону метро, сквозь пока еще робко падающий снег. Растаявший в белой пелене город ждал наступления утра.

Первомай (2004)

Знай: свобода и солнце —

однокоренные сущности,

если мир, конечно,

вконец не ссучился.

Сквозь набухшие свежими почками ветви деревьев по платформе лупило весеннее солнце, запутавшееся в этих самых ветвях, как вдохновленный им поэт в своих влюбленностях.

Глядя сквозь прищуренные веки на его лучи, скачущие по головам людей и плескающиеся в лужах, я невольно проматывал в голове строчки из песни Саши Непомнящего, в поддержку которого несколько дней назад давался концерт на кампусе:

Солнце, всех согревшее солнце,

Нам подарено солнце,

Любимое, жестокое,

На всех одно солнце…7

Эту песню на том концерте играл похожий на молодого Егора Летова неформал с длинными засаленными волосами, в старомодных очках с большими толстыми линзами на рябом лице. Ему потом много аплодировали.

Вообще, концерт получился весьма душевным, да и исполнение в целом не подвело. Думаю, организаторы, собиравшие средства в пользу известного барда, тоже остались довольны – жертвовали, в общем-то, охотно.

Платформа активно заполнялась людьми – с минуты на минуту должна была подойти следующая в сторону города электричка. Все скамейки были оккупированы шумными стайками студентов с кампуса, возле единственной работающей кассы даже образовалась небольшая очередь. Из противоположного конца платформы до меня долетали звуки беспощадно терзаемой кем-то гитары.

Я стоял у края платформы, проматывая в голове строки про солнце, щурясь от лучей этого самого солнца в размазанной весенней реальности, и сквозь невольный прищур разглядывал готичного вида девушку, застывшую с тонкой сигаретой в бледных пальцах неподалеку. На голове у нее были огромные черные наушники известного азиатского бренда, провод от которых терялся за отворотом серого пальто, больше похожего на солдатскую шинель. Рукав пальто-шинели украшала нашивка с багровой пентаграммой. «Весна-сатана» – шутливо обозвал я про себя этот явно выпадающий из окружающей действительности образ.

Наконец, вдалеке показалась электричка, выгнувшаяся зеленой дугой на подъезде к станции – там, где железнодорожные пути делали крутой поворот. Ее рыбья морда, увенчанная циклопическим фонарем, стремительно приближалась к платформе.

Умолкла гитара, очередь возле касс вмиг рассосалась. Девушка-гот сделала последнюю затяжку и легким щелчком отправила окурок с ядовито-алым отпечатком ее губной помады в ржавую лужу на железнодорожных путях.

Мелькнули полупустые вагоны, электричка, скрипя тормозами, остановилась. Зашипели пневматические двери, гостеприимно приглашая в окрашенное серой краской чрево вагона. Толпа хлынула в электричку, я шагнул в прокуренный тамбур вслед за девушкой-готом.

Отчужденный женский голос из динамика произнес название следующей станции. Пассажиры медленной очередью втянулись из тамбура в пахнущий резиной салон вагона. Стукнули позади раздвижные двери, я приземлился на крашенную олифой дощатую лавку – прямо напротив готической девушки. Вновь, словно раненый боец с простреленным легким, засипела пневматическая система открывания-закрывания дверей; электричка дернулась и принялась набирать ход.

Понеслась мимо платформа, дачные домики за ней, корпуса кампуса вдалеке. Я придвинулся к окну, немного откинувшись на спинку сиденья – так, чтобы весеннее солнце не слепило меня, – и принялся изучать виденный тысячи раз до этого пейзаж за окном с упорством школьного зубрилы. Девушка-гот выудила из-под полы своей шинели небольшую книжку формата покет-бук («Кровь дракона» или что-то в таком духе, одним словом фэнтези) и углубилась в чтение.

За окном замелькали ветви деревьев с вплетенными в них лентами солнечных лучей, поплыли черные пожарища горелых полей с зелеными островками свежевыросшей травы, желтые головки мать-и-мачехи в кучах мусора, раскиданного вдоль железнодорожного полотна.

За две недели до Первомая мы с Кириллом вышли на пропаганду. Пропагандой называлась пешая вылазка в город с целью заклеивания воняющих мочой дворов-колодцев листовками с приглашением на марш, а также нанесением обличающих капитализм граффити на заборы и стены домов.

Вышли вечером, часов в восемь. На улице было светло – верный признак того, что белые ночи уже не за горами. Впрочем, между ними и нами пока еще лежали полтора месяца склизкого северного межсезонья. Но улицы уже насквозь пропахли весной, и полтора месяца при таких раскладах не казались хоть сколько-нибудь крупной единицей времени.

У меня за плечами болтался рюкзак, в котором покоилась пачка листовок, распечатанных на халявном принтере в офисе фирмы, где я подрабатывал курьером в свободное от учебы время. Я изготовил их в нерабочее время с молчаливого согласия системного администратора, обошедшегося мне в пару бутылок пива «Степан Разин».

Знал бы наш вечно напыщенный директор Андрей Геннадьевич, усердно надрачивающий на гнилые западные ценности, со всеми их тимбилдингами, корпоративной культурой и эффективным менеджментом, что его оргтехника обслуживает интересы борцов с капиталистической системой (а значит, и с ним как частью этой системы), его бы хватила кондрашка, я уверен.

Мы шли от «Приморской» в центр. Васильевский остров (прекрасный, как жаба в манжетах, если верить дореволюционному поэту Черному) томно зевал, выплескивая на узкие улочки редкие автомобили с включенными фарами. Со стороны залива задувал теплый ветер, приносивший запах простора и почему-то дешевого портвейна. Прохожих навстречу попадалось немного, и постепенно их поток редел.

В районе Смоленского кладбища мы сделали первую пропаганду: разрисовали бетонный забор какого-то мелкого производства краской из баллончика. Кирилл вывел на серой шершавой поверхности серп и молот и граффити-предостережение: «Капитализм убивает». Потом, немного подумав, подрисовал виселицу и повешенного на ней человечка, сжимающего всем известный биржевой символ доллара в руке, дабы проиллюстрировать свой афоризм.

– Лучшего места для виселицы не придумаешь, – ухмыльнулся он, кивая в сторону близлежащего кладбища.

Я в целом оценил его черный юмор. Пока он рисовал, мне удалось расклеить листовки на автобусной остановке, обнаружившейся неподалеку.

От Смоленки мы двинулись в сторону Невы, дабы затем перебраться в центр. Мимо грохотали полупустые трамваи, шелестели шинами редкие автомобили. Несколько раз по пути мы останавливались, и тогда Кирилл наносил граффити.

Листовок в рюкзаке за время пути тоже убыло. На набережной мы зашли в круглосуточный магазин и купили два рогалика и одну большую коробку кефира на двоих. Постояли у ограды, сложенной из гранитных плит, совершая вечернюю трапезу.

На западе небо рассек алый рубец заката. Закат напомнил о наших флагах и идеалах.

– Как твоя учеба? – спросил я Кирилла, который учился на медицинском.

– Да потихоньку. Правда, живых пациентов мне пока не доверяют. А твоя?

– А моя – пытается сделать меня самого неживым пациентом. Достало, если честно…

– Странно, я думал, тебе нравится.

– Я тоже так думал. А теперь думаю иначе.

– Так иди туда, где нравится…

Я криво усмехнулся:

– А если нигде не нравится?..

Вопрос был из разряда риторических и не подразумевал ответа – Кирилл это понял. Впрочем, разговор завел я – мне и следовало продолжать.

– Вообще, общество предлагает нам лишь те роли, которые есть у него в запасе, а не те, о которых мечтаем мы…

– Не всегда. Многие вполне довольны своей ролью.

– У многих нет возможности оказаться в других условиях. Люди рождаются и умирают в своих столь уютных, но наглухо запертых клетках. У них нет возможности сравнивать.

– Знаешь, нам отпущено не так уж много времени, чтобы все это время потратить на поиски себя, – это я тебе как будущий врач говорю. Может статься, что тебе не хватит самой малости, чтобы понять свое предназначение… Не проще ли брать то, что само плывет к тебе в руки?

– С практической точки зрения ты прав, – согласился я, – но с точки зрения идеалов… Зачем тогда мы сейчас идем куда-то